June 22nd, 2010

Зебра

22

Ни Синцов, ни Мишка, уже успевший проскочить днепровский мост и в свою
очередь думавший сейчас об оставленном им Синцове, оба не представляли
себе, что будет с ними через сутки.
Мишка, расстроенный мыслью, что он оставил товарища на передовой, а сам
возвращается в Москву, не знал, что через сутки Синцов не будет ни убит,
ни ранен, ни поцарапан, а живой и здоровый, только смертельно усталый,
будет без памяти спать на дне этого самого окопа.
А Синцов, завидовавший тому, что Мишка через сутки будет в Москве
говорить с Машей, не знал, что через сутки Мишка не будет в Москве и не
будет говорить с Машей, потому что его смертельно ранят еще утром, под
Чаусами, пулеметной очередью с немецкого мотоцикла. Эта очередь в
нескольких местах пробьет его большое, сильное тело, и он, собрав
последние силы, заползет в кустарник у дороги и, истекая кровью, будет
засвечивать пленку со снимками немецких танков, с усталым Плотниковым,
которого он заставил надеть каску и автомат, с браво выпятившимся
Хорышевым, с Серпилиным, Синцовым и грустным начальником штаба. А потом,
повинуясь последнему безотчетному желанию, он будет ослабевшими толстыми
пальцами рвать в клочки письма, которые эти люди посылали с ним своим
женам. И клочки этих писем сначала усыплют землю рядом с истекающим
кровью, умирающим Мишкиным телом, а потом сорвутся с места и, гонимые
ветром, переворачиваясь на лету, понесутся по пыльному шоссе под колеса
немецких грузовиков, под гусеницы ползущих к востоку немецких танков.

К. Симонов. «Живые и мертвые»